На первых порах он так обрадовался и испытал такое облегчение, увидев Дикштейна целым и здоровым, с той же самой улыбкой до ушей, что не присмотрелся к нему поближе.

И только теперь он обратил внимание, что его приятель не просто худ; он выглядел изможденным. Нат Дикштейн всегда был невысоким и худеньким, но теперь от него, казалось, остались одни кости. Кожа неестественно белого цвета и большие карие глаза за пластмассовой оправой очков лишь подчеркивали это впечатление. В проеме между обшлагом брюк и носков виднелась полоска бледной кожи ноги, смахивающей на спичку. Четыре года назад Дикштейн был загорелым, жилистым, жестким, как кожаная подметка армейских ботинок британской армии. Когда Кортоне, что нередко бывало, рассказывал о своем английском приятеле, он неизменно добавлял: «Самый выносливый, умный и отчаянный вояка, который спас мою чертову жизнь, и ей-богу, так оно и было».

– Потолстел? Нет. – Дикштейн покачал головой. – В стране по-прежнему железное нормирование, приятель. Но мы как-то справляемся.

– Ты знавал и худшие времена.

– И как-то выживал. – Дикштейн улыбнулся.

– Ты попал в плен?

– Под Ла Молиной.

– Черт побери, как им удалось скрутить тебя?

– Очень просто. – Дикштейн пожал плечами. – Пуля попала в ногу, и я вырубился. А когда пришел в себя, уже валялся в немецком грузовике.

Кортоне глянул на ногу Дикштейна.

– Все зажило?

– Мне повезло. В лагере оказался медик – он и срастил мне кость.

Кортоне кивнул.

– И еще концлагерь… – Он подумал, что, может быть, не стоит спрашивать, но ему хотелось знать, как там было. Дикштейн отвел глаза.