– Все было сносно, пока они не узнали, что я еврей. Хочешь чаю? Выпить нечего.

– Нет. – Кортоне уже жалел, что заговорил на эту тему. – Во всяком случае, по утрам я виски не пью. Жизнь и так слишком коротка.

Дикштейн перевел взгляд на Кортоне.

– Они решили выяснить, сколько раз можно ломать ногу в одном и том же месте и снова сращивать ее.

– Иисусе, – только и мог прошептать Кортоне.

– И делали они это с отменным мастерством, – ровным голосом произнес Дикштейн и снова отвел взгляд в сторону.

– Подонки, – вырвалось у Кортоне. Он даже не знал, что еще сказать.

На лице Дикштейна появилось странное выражение, которого Кортоне не доводилось видеть у него раньше, нечто – он понял это позднее – вроде страха. Что весьма странно. Ведь все уже позади.

– Черт побери, в конце концов, мы же победили, не так ли? – И он хлопнул Дикштейна по плечу.

– Так и есть, – усмехнулся Дикштейн. – Ладно, а что ты делаешь в Англии? И чего ради ты взялся меня разыскивать?

– Я решил сделать остановку в Лондоне по пути в Буффало. Зашел в военное министерство… – Кортоне замялся. Он зашел туда, чтобы узнать, как и когда погиб Дикштейн. – Они дали мне твой адрес в Степни, – продолжил он. – Там на всей улице остался только один дом. И в нем я нашел старика, на котором не меньше дюйма пыли.

– Томми Костера.

– Точно. Ну, мне пришлось выпить около девятнадцати чашек спитого чая и выслушать всю историю его жизни, после чего он послал меня в другой дом за углом, где я нашел твою мать, выпил еще столько же спитого чая и выслушал историю ее жизни. Когда я, наконец, получил твой адрес, то уже опоздал на последний поезд в Оксфорд, так что перекантовался до утра – и вот я здесь. У меня всего лишь несколько часов – мое судно завтра отплывает.

– У тебя отпуск? Ты демобилизовался?